» » » «Медведь на воеводстве» — Сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина

«Медведь на воеводстве» — Сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина

Злодейства крупные  и  серьезные  нередко  именуются  блестящими  и,  в качестве таковых, заносятся на скрижали Истории.  Злодейства  же  малые  и шуточные именуются срамными, и не только Историю в заблуждение не  вводят, но и от современников не получают похвалы.


    I. ТОПТЫГИН 1-й


   Топтыгин 1-й отлично это понимал. Был  он  старый  служака-зверь,  умел берлоги строить  и  деревья  с  корнями  выворачивать;  следовательно,  до некоторой степени  и  инженерное  искусство  знал.  Но  самое  драгоценное качество его заключалось в том, что он во что бы то ни стало  на  скрижали Истории попасть желал, и ради  этого  всему  на  свете  предпочитал  блеск кровопролитий. Так что об чем бы с ним ни заговорили: об  торговле  ли,  о промышленности  ли,  об  науках  ли  —  он  все   на   одно   поворачивал: «Кровопролитиев… кровопролитиев… вот чего нужно!»

   За это Лев произвел его в майорский  чин  и,  в  виде  временной  меры, послал в дальний лес, вроде как воеводой, внутренних супостатов усмирять.

   Узнала лесная челядь, что майор к ним в лес едет, и задумалась. Такая в ту пору вольница между лесными мужиками шла, что всякий по-своему норовил. Звери — рыскали, птицы — летали, насекомые  —  ползали; , а  в  ногу  никто маршировать не хотел. Понимали мужики, что их за это не похвалят, но  сами собой остепениться уж не могли. «Вот ужо приедет майор, — говорили они,  — засыплет он нам — тогда мы и узнаем, как Кузькину тещу зовут!»

   И точно: не успели мужики  оглянуться, , а  Топтыгин  уж  тут  как  тут. Прибежал он на воеводство ранним утром, в самый Михайлов день, и сейчас же решил: «Быть назавтра кровопролитию».  Что  заставило  его  принять  такое решение — неизвестно: ибо он,  собственно  говоря,  не  был  зол, , а  так, скотина.

   И непременно бы он свой план выполнил, если бы лукавый его не попутал.

   Дело в том, что, в ожидании  кровопролития,  задумал  Топтыгин  именины свои отпраздновать. Купил ведро водки и напился в одиночку пьян. А так как берлоги он для себя еще не  выстроил,  то  пришлось  ему,  пьяному,  среди полянки спать лечь. Улегся и захрапел, а под утро, как на грех,  случилось мимо той полянки лететь Чижику. Особенный это был Чижик, умный: и  ведерко таскать умел, и спеть, по нужде, за канарейку мог.  Все  птицы,  глядя  на него, радовались, говорили: «Увидите, что наш Чижик  со  временем  поноску носить будет!» Даже до Льва об его уме  слух  дошел,  и  не  раз  он  Ослу говаривал (Осел в ту пору у него в советах за мудреца слыл):  «Хоть  одним бы ухом послушал, как Чижик у меня в когтях петь будет!»

   Но как ни умен был Чижик, а тут не догадался. Думал, что гнилой  чурбан на поляне валяется, сел на медведя и запел. А у Топтыгина сон тонок.  Чует он, что по туше у него кто-то прыгает, и думает: «Беспременно  это  должен быть внутренний супостат!»

   — Кто там бездельным обычаем по воеводской туше прыгает? — рявкнул  он, наконец.

   Улететь бы Чижику надо, а он и тут не догадался. Сидит себе да дивится: чурбан заговорил! Ну, натурально, майор не стерпел: сгреб грубияна в лапу, да, не рассмотревши с похмелья, взял и съел.

   Съесть-то съел, да съевши спохватился: «Что такое я съел?  И  какой  же это супостат, от которого даже на зубах ничего не осталось?»  Думал-думал, но ничего, скотина, не выдумал. Съел — только и  всего.  И  никаким  родом этого глупого дела поправить нельзя. Потому что, ежели даже самую невинную птицу сожрать, то и она точно так же в майорском брюхе сгниет, как и самая преступная.

   — Зачем я его съел?  —  допрашивал  сам  себя  Топтыгин,  —  меня  Лев, посылаючи сюда,  предупреждал:  «Делай  знатные  дела,  от  бездельных  же стерегись!» — а я, с первого  же  шага,  чижей  глотать  вздумал!  Ну,  да ничего! первый блин всегда комом! Хорошо, что, по раннему  времени,  никто дурачества моего не видал.

   Увы!  не  знал,  видно,  Топтыгин,   что   в   сфере   административной деятельности первая-то ошибка и есть самая фатальная. Что, давши с  самого начала административному бегу  направление  вкось,  оно  впоследствии  все больше и больше будет отдалять его от прямой линии…

   И точно, не успел он успокоиться на мысли, что никто его дурачества  не видел, как слышит, что скворка ему с соседней березы кричит:

   — Дурак! его прислали к одному знаменателю нас приводить, а  он  Чижика съел!

   Взбеленился майор; полез за скворцом на  березу, , а  скворец,  не  будь глуп, на другую перепорхнул. Медведь — на другую, а  скворка  —  опять  на первую. Лазил-лазил майор, мочи нет  измучился.  А  глядя  на  скворца,  и ворона осмелилась:

   — Вот так скотина! добрые люди  кровопролитиев  от  него  ждали, , а  он Чижика съел!

   Он — за вороной, ан из-за куста заинька выпрыгнул:

   — Бурбон стоеросовый! Чижика съел!

   Комар из-за тридевять земель прилетел:

   — Risum teneatis, amici! [Возможно ли не рассмеяться,  друзья!  (лат.), из послания Горация Пизону и его сыновьям («Наука поэзии»)] Чижика съел!

   Лягушка в болоте квакнула:

   — Олух царя небесного! Чижика съел!

   Словом сказать, и смешно, и обидно. Тычется  майор  то  в  одну,  то  в другую сторону, хочет насмешников переловить, и все  мимо.  И  что  больше старается, то у него глупее выходит. Не прошло и часу, как в лесу уж  все, от мала до  велика,  знали,  что  Топтыгин-майор  Чижика  съел.  Весь  лес вознегодовал. Не того от нового воеводы ждали.  Думали,  что  он  дебри  и болота блеском кровопролитий воспрославит, а он натко что сделал! И  куда ни направит Михаиле Иваныч свой путь, везде по сторонам словно стон стоит: «Дурень ты, дурень! Чижика съел!»

   Заметался Топтыгин, благим матом взревел. Только однажды в жизни с  ним нечто подобное случилось. Выгнали его в ту пору  из  берлоги  и  напустили стаю шавок — так и впились, собачьи дети, и в уши, и  в  загривок,  и  под хвост! Вот так уж подлинно  он  смерть  в  глаза  видел!  Однако  все-таки кой-как отбоярился: штук с десяток шавок перекалечил, а от остальных утек. А теперь и утечь некуда. Всякий куст, всякое дерево, всякая кочка,  словно живые, дразнятся, а он — слушай! Филин, уж на что глупая птица, а  и  тот, наслышавшись от других, по ночам ухает: «Дурак! Чижика съел!»

   Но что всего важнее: не только он сам унижение терпит, но видит, что  и начальственный авторитет в самом своем принципе с каждым днем  все  больше да больше умаляется. Того гляди, и в соседние трущобы слух пройдет, и  там его на смех подымут!

   Удивительно, как иногда  причины  самые  ничтожные  к  самым  серьезным последствиям приводят. Маленькая птица Чижик, , а  такому,  можно  сказать, стервятнику репутацию навек изгадил! Покуда не съел его майор, никому и на мысль не приходило  сказать,  что  Топтыгин  дурак.  Все  говорили:  «Ваше степенство! вы — наши отцы, мы — ваши дети!» Все знали, что  сам  Осел  за него перед Львом предстательствует, а уж если  Осел  кого  ценит  —  стало быть,  он   того   стоит.   И   вот,   благодаря   какой-то   ничтожнейшей административной ошибке, всем сразу открылось. У всех словно само собой  с языка слетело: «Дурак! Чижика съел!» Все равно, как  если  б  кто  бедного крохотного гимназистика педагогическими мерами до самоубийства довел… Но нет, и это не так, потому что довести гимназистика до самоубийства  —  это уж  не  срамное  злодейство, , а  самое  настоящее,  к  которому,  пожалуй, прислушается и История… Но… Чижик! скажите на милость! Чижик!  «Этакая ведь, братцы, уморушка!» — крикнули хором воробьи, ежи и лягушки.

   Сначала о поступке Топтыгина говорили с негодованием (за родную трущобу стыдно); потом стали дразниться; сначала дразнили окольные,  потом  начали вторить и дальние; сначала птицы, потом лягушки, комары, мухи. Все болото, весь лес.

   — Так вот оно, общественное-то мнение что  значит!  —  тужил  Топтыгин, утирая лапой обшарпанное в кустах рыло, — а потом, пожалуй, и на  скрижали Истории попадешь… с Чижиком!

   А История такое большое дело, что и Топтыгин, при упоминовении об  ней, задумывался. Сам по себе, он знал об ней очень смутно, но от Осла  слыхал, что даже Лев ее боится: «Не хорошо, говорит, в зверином образе на скрижали попасть!» История  только  отменнейшие  кровопролития  ценит, , а  о  малых упоминает с оплеванием. Вот если б он, для начала, стадо коров  перерезал, целую деревню воровством  обездолил  или  избу  у  полесовщика  по  бревну раскатал — ну, тогда История…, а впрочем, наплевать бы тогда на  Историю! Главное, Осел бы тогда ему лестное письмо написал! А теперь,  смотрите-ка! — съел Чижика и тем  себя  воспрославил!  Из-за  тысячи  верст  прискакал, сколько прогонов и порционов извел — и первым  делом  Чижика  съел…  ах! Мальчишки на школьных скамьях будут знать! И дикий тунгуз,  и  сын  степей калмык — все будут говорить: «Майора Топтыгина послали супостата покорить, а он, вместо того. Чижика съел!» Ведь у него, у майора, у  самого  дети  в гимназию ходят! До сих пор  их  майорскими  детьми  величали, , а  напредки проходу им школяры не дадут, будут кричать: «Чижика  съел!  Чижика  съел!» Сколько потребуется генеральных кровопролитиев учинить, чтоб экую  пакость загладить! Сколько народу ограбить, разорить, загубить!

   Проклятое то  время,  которое  с  помощью  крупных  злодеяний  цитадель общественного благоустройства сооружает, но срамное, срамное, тысячекратно срамное то время, которое той же цели мнит достигнуть с помощью  злодеяний срамных и малых!

   Мечется Топтыгин, ночей не спит, докладов не принимает,  все  об  одном думает: «Ах, что-то Осел об моей майорской проказе скажет!»

   И вдруг, словно сон в руку,  предписание  от  Осла:  «До  сведения  его высокостепенства  господина  Льва  дошло,  что  вы  внутренних  врагов  не усмирили, а Чижика съели — правда ли?»

   Пришлось  сознаваться.  Покаялся  Топтыгин,  написал  рапорт  и   ждет. Разумеется, никакого иного ответа и быть не могло, кроме  одного:  «Дурак! Чижика съел!» Но частным образом Осел дал виноватому знать (Медведь-то ему кадочку с медом в презент при  рапорте  отослал):  «Непременно  вам  нужно особливое   кровопролитие   учинить,   дабы   гнусное   оное   впечатление истребить…»

   — Коли за этим дело стало, так я еще репутацию свою поправлю! —  молвил Михаиле Иваныч и сейчас же напал  на  стадо  баранов  и  всех  до  единого перерезал. Потом бабу в малиннике поймал и лукошко с малиной отнял.  Потом стал корни и нити  разыскивать,  да  кстати  целый  лес  основ  выворотил. Наконец забрался ночью  в  типографию,  станки  разбил,  шрифт  смешал, , а произведения ума человеческого в отхожую яму свалил.

   Сделавши все это, сел, сукин сын, на корточки и ждет поощрения.

   Однако ожидания его не сбылись.

   Хотя Осел, воспользовавшись первым  же  случаем,  подвиги  Топтыгина  в лучшем виде расписал, но Лев не только не наградил его, но собственнолапно на Ословом докладе сбоку нацарапал: «Не верю, штоп сей офицер  храбр  был; ибо это тот самый Таптыгин, который маво Любимова Чижика сиел!»

   И приказал отчислить его по инфантерии.

   Так и остался  Топтыгин  1-й  майором  навек.  А  если  б  он  прямо  с типографий начал — быть бы ему теперь генералом.



   II. ТОПТЫГИН 2-й


   Но бывает и так, что даже блестящие злодеяния впрок не идут.  Плачевный пример этому суждено было представить другому Топтыгину.

   В то самое время, когда Топтыгин  1-й  отличался  в  своей  трущобе,  в другую такую же трущобу послал Лев другого воеводу,  тоже  майора  и  тоже Топтыгина. Этот был умнее своего тезки и, что всего важнее, понимал, что в деле административной  репутации  от  первого  шага  зависит  все  будущее администратора. Поэтому,  еще  до  получения  прогонных  денег,  он  зрело обдумал свой план кампании и тогда только побежал на воеводство.

   Тем  не  менее  карьера  его  была  еще  менее  продолжительна,  нежели Топтыгина 1-го.

   Главным образом, он рассчитывал на то, что как приедет  на  место,  так сейчас же разорит типографию: это и Осел ему советовал. Оказалось,  однако ж, что во вверенной ему трущобе ни одной типографии нет; хотя же старожилы и припоминали, что существовал некогда — вон под  той  сосной  —  казенный ручной станок, который  лесные  куранты  [газеты  (от  голл.  —  courant)] тискал, , но  еще  при  Магницком  [М.Л.Магницкий  (1778-1855),  попечитель Казанского университета в последние годы царствования Александра  I]  этот станок был публично сожжен, а оставлено было только  цензурное  ведомство, которое  возложило  обязанность,  исполнявшуюся  курантами,  на  скворцов. Последние каждое утро, летая по лесу, разносили политические новости  дня, и никто от того никаких неудобств не ощущал. Затем известно было еще,  что дятел на древесной коре, не переставаючи, пишет «Историю лесной  трущобы», но и эту кору, по мере начертания на ней письмен,  точили  и  растаскивали воры-муравьи. И, таким образом, лесные мужики жили, не зная ни прошедшего, ни настоящего и не заглядывая в будущее. Или, другими  словами,  слонялись из угла в угол, окутанные мраком времен.

   Тогда майор спросил, нет ли в лесу, по крайней мере,  университета  или хоть академии, дабы их спалить; но оказалось,  что  и  тут  Магницкий  его намерения предвосхитил: университет в полном составе поверстал в  линейные батальоны, а академиков заточил в дупло, где они и поднесь в летаргическом сне пребывают. Рассердился Топтыгин и потребовал,  чтобы  к  нему  привели Магницкого, дабы  его  растерзать  («similia  similibus  curantur»)  [клин клином вышибают (лат.)], но получил в ответ, что Магницкий, волею  божией, помре.

   Нечего делать, потужил Топтыгин 2-й, но в уныние не впал. «Коли душу  у них, у мерзавцев, за неимением, погубить нельзя, — сказал он себе, — стало быть, прямо за шкуру приниматься надо!»

   Сказано — сделано. Выбрал он  ночку  потемнее  и  забрался  во  двор  к соседнему мужику. По очереди, лошадь задрал, корову, свинью, пару овец,  и хоть знает, негодяй, что уж  в  лоск  мужичка  разорил, , а  все  ему  мало кажется. «Постой, — говорит, — я у тебя двор по  бревну  раскатаю,  навеки тебя с сумой по  миру  пущу!»  И,  сказавши  это,  полез  на  крышу,  чтоб злодейство свое выполнить. Только не рассчитал, что матица-то гнилая была. Как только он на нее ступил, она возьми да и  провались.  Повис  майор  на воздухе; видит, что неминучее дело об землю грохнуться, а ему не  хочется. Облапил обломок бревна и заревел.

   Сбежались на рев мужики, кто  с  колом,  кто  с  топором, , а  кто  и  с рогатиной. Куда ни обернутся — кругом, везде погром.  Загородки  поломаны, двор раскрыт, в хлевах лужи крови стоят.  А  посреди  двора  и  сам  ворог висит. Взорвало мужиков.

   — Ишь, анафема! перед начальством выслужиться захотел, а мы  через  это пропадать должны! А ну-тко-то, братцы, уважим его!

   Сказавши это, поставили рогатину  на  то  самое  место,  где  Топтыгину упасть надлежало, и уважили. Затем содрали с него шкуру, а стерво  вывезли в болото, где к утру его расклевали хищные птицы.

   Таким образом, явилась новая лесная практика, которая установила, что и блестящие злодейства могут иметь последствия не  менее  плачевные,  как  и злодейства срамные.

   Эту  вновь  установившуюся  практику  подтвердила  и  лесная   История, присовокупив, для вящей  вразумительности,  что  принятое  в  исторических руководствах (для  средних  учебных  заведений  издаваемых)  подразделение злодейств на блестящие и срамные упраздняется навсегда и что  отныне  всем вообще злодействам, каковы бы ни были их размеры, присвояется наименование «срамных».

   По докладу о сем Осла Лев собственнолапно на одном  нацарапал  так:  «О приговоре   Истории   дать   знать   майору   Топтыгину    3-му:    пускай изворачивается».



   III. ТОПТЫГИН 3-й


   Третий Топтыгин был умнее своих тезоименитых предшественников. «Дело-то выходит бросовое! — сказал  он  себе,  прочитав  резолюцию  Льва,  —  мало напакостишь  —  поднимут  на  смех;  много  напакостишь  —   на   рогатину поднимут… Полно, ехать ли уж?»

   Спрашивал он рапортом у Осла: «Ежели-де ни большие, ни малые  злодеяния совершать не разрешается, то нельзя ли хоть средние злодеяния  совершать?» — но Осел ответил уклончиво: «Все-де нужные по сему предмету  указания  вы найдете в Лесном уставе». Заглянул он в Лесной  устав, , но  там  обо  всем говорилось: и о пушной подати, и о грибной, и об ягодной, даже  об  шишках еловых, а о злодеяниях — молчок! И затем, на все его дальнейшие  докуки  и настояния.  Осел  отвечал  с  одинаковою  загадочностью:  «Действуйте   по пристойности!»

   — Вот до какого мы времени дожили! — роптал Топтыгин 3-й, — чин на тебя большой накладывают, а какими злодействами его подтвердить — не указывают!

   И опять мелькнуло у него в голове: «Полно, ехать ли?» — и  если  б  не вспомнилось,  какая  уйма  подъемных  и  прогонных  денег   для   него   в казначействе припасена, право, кажется, не поехал бы!

   Прибыл он в трущобы на своих на двоих — очень скромно.  Ни  официальных приемов не назначил, ни докладных дней, а прямо юркнул в берлогу,  засунул лапу в хайло и залег. Лежит и думает: «Даже с зайца шкуру содрать нельзя — и то, пожалуй, за злодейство сочтут! И кто сочтет? добро бы Лев или Осел — это бы куда ни шло! — а то мужики какие-то. Да Историю еще какую-то  нашли — вот уж подлинно ис-то-ри-я!» Хохочет Топтыгин в  берлоге,  про  Историю вспоминаючи, а на сердце у него  жутко:  чует  он,  что  сам  Лев  Истории боится… Как тут будешь лесную сволочь подтягивать — и ума  приложить  не может. Спрашивают с него много, , а  разбойничать  не  велят!  В  какую  бы сторону он ни устремился, только что разбежится — стой, погоди! не в  свое место заехал! Везде «права» завелись. Даже у белки, и у той  нынче  права! Дробину тебе в нос — вот какие твои права! У _них_  —  права, , а  у  него, вишь, обязанности! Да и обязанностей-то  настоящих  нет  —  просто  пустое место! _Они_ — друг друга поедом едят, а он — задрать никого не смеет!  На что похоже! А все Осел! Он, именно он мудрит, он  эту  канитель  разводит! «Кто осла дивия быстра соделал? узы ему кто разрешил?» — вот об чем  нужно бы ему  всечасно  помнить, , а  он  об  «правах»  мычит!  «Действуйте   по пристойности!» — ах!

   Долго он таким образом лапу сосал и даже настоящим образом в управление вверенной ему трущобой  не  вступал.  Пробовал  он  однажды  об  себе  «по пристойности» заявить, влез на самую  высокую  сосну  и  оттуда  не  своим голосом рявкнул, но и от этого пользы не вышло. Лесная сволочь,  давно  не видя злодейств, до того обнаглела, что, услышавши его рев, только молвила: «Чу, Мишка ревет! гляди, что лапу  во  сне  прокусил!»  С  тем  и  отъехал Топтыгин 3-й опять в берлогу…

   Но повторяю: он был медведь умный и не затем в берлогу залег,  чтобы  в бесплодных сетованиях изнывать, а затем, чтоб  до  чего-нибудь  настоящего додуматься.

   И додумался.

   Дело в том, что, покуда он лежал, в лесу все само  собой  установленным порядком  шло.  Порядок  этот,  конечно,  нельзя   было   назвать   вполне «благополучным», но ведь задача воеводства совсем не в том состоит,  чтобы достигать какого-то мечтательного благополучия, а  в  том,  чтобы  исстари заведенный порядок (хотя бы и неблагополучный) от повреждений оберегать  и ограждать.  И  не  в  том,  чтобы  какие-то  большие,  средние  или  малые злодейства устраивать, , а  довольствоваться  злодействами  «натуральными». Ежели исстари повелось, что волки с зайцев шкуру дерут, а коршуны  и  совы ворон ощипывают, то, хотя в таком «порядке» ничего благополучного нет, , но так как это все-таки «порядок» — стало быть, и  следует  признать  его  за таковой. А ежели при этом ни зайцы, ни вороны  не  только  не  ропщут, , но продолжают плодиться и населять землю, то это  значит,  что  «порядок»  не выходит из определенных ему искони границ. Неужели  и  этих  «натуральных» злодейств недостаточно?

   В данном случае все именно так происходило. Ни разу лес не изменил  той физиономии,  которая  ему  приличествовала.  И  днем  и  ночью  он  гремел миллионами голосов, из  которых  одни  представляли  агонизирующий  вопль, другие — победный клик. И наружные формы, и звуки, и светотени,  и  состав населения —  все  представлялось  неизменным,  как  бы  застывшим.  Словом сказать, это был порядок, до такой степени установившийся и  прочный,  что при виде его даже самому лютому, рьяному воеводе не могла прийти в  голову мысль о каких-либо увенчательных злодействах, да еще  «под  личною  вашего степенства ответственностью».

   Таким образом, перед умственным взором  Топтыгина  3-го  вдруг  выросла целая теория неблагополучного благополучия. Выросла со всеми подробностями и даже с готовой проверкой на практике. И вспомнилось ему, как однажды,  в дружеской беседе. Осел говорил:

   — Об каких это вы все злодействах допрашиваете? Главное в нашем ремесле — это: laissez  passer,  laissez  faire!  [позволять,  не  мешать!  (фр.), предоставление со стороны государства  полной  свободы  действий  частному предпринимательству]] Или, по-русски выражаясь: «Дурак на дураке  сидит  и дураком погоняет!» Вот вам. Если  вы,  мой  друг,  станете  этого  правила держаться, то и злодейство  само  собой  сделается,  и  все  у  вас  будет обстоять благополучно!

   Так оно именно по его и выходит. Надо только сидеть и  радоваться,  что дурак дурака дураком погоняет, а все остальное приложится.

   — Я даже не понимаю,  зачем  воевод  посылают!  ведь  и  без  них…  — слиберальничал было майор, но,  вспомнив  о  присвоенном  ему  содержании, замял нескромную мысль: ничего, ничего, молчание…  [цитата  из  «Записок сумасшедшего» Н. В. Гоголя (1835)]

   С этими словами он перевернулся на другой бок  и  решился  выходить  из берлоги только для получения присвоенного содержания. И затем все пошло  в лесу как по маслу. Майор спал, а мужики приносили  поросят,  кур,  меду  и даже сивухи, и складывали свои дани у входа в берлогу.  В  указанные  часы майор просыпался, выходил из берлоги и жрал.

   Таким образом пролежал Топтыгин 3-й в берлоге многие годы.  И  так  как неблагополучные, но  вожделенные  лесные  порядки  ни  разу  в  это  время нарушены  не  были  и  так  как  никаких   при   этом   злодейств,   кроме «натуральных», не производилось, то и Лев не оставил его милостью. Сначала произвел в подполковники, потом в полковники и наконец…

   Но тут явились в трущобу мужики-лукаши, и вышел Топтыгин 3-й из берлоги в поле. И постигла его участь всех пушных зверей.1884

«Медведь на воеводстве» — Сказки М. Е. Салтыкова-Щедрина
425 голоcов
6 220
25.09.2018
Комментарии

К публикации ещё никто не оставил комментариев.

Добавить комментарий