Баран непомнящий

Баран непомнящий

Домашние  бараны  с незапамятных времен живут в порабощении у человека;

их настоящие родоначальники неизвестны.

                                                                         Брем

  
     Были  ли  когда-нибудь  домашние  бараны  "вольными"  - история об этом умалчивает.  В  самой  глубокой  древности  патриархи  уже  обладали стадами прирученных  баранов, и затем через все века баран проходит распространенным по  всему  лицу  земли  в  качестве  животного,  как  бы нарочито на потребу человека  созданного.  Человек,  в свою очередь, создает целые особые породы баранов,  почти  не имеющие между собою ничего общего. Одних воспитывают для мяса,  других  -  для  сала,  третьих  - ради теплых овчин, четвертых – ради обильной и мягкой волны.

     Сами  домашние  бараны,  конечно,  всего  меньше  о вольном прародителе своем  помнят,  а  просто  знают себя принадлежащими к той породе, в которой застал  их  момент  рождения.  Этот  момент составляет исходную точку личной бараньей  истории,  но  даже  и  он  постепенно тускнеет, по мере вступления барана  в  зрелый  возраст.  Так  что  истинно  мудрым называется только тот баран,  который  ничего не помнит и не сознает, кроме травы, сена и месятки, предлагаемых ему в пищу.

     Однако  грех  да  беда на кого не живет. Спал однажды некоторый баран и увидел  сон.  Должно  быть,  не  одну  месятку  во  сне  видел,  потому что проснулся тревожный и долго глазами чего-то искал.

     Стал  он  припоминать,  что  такое  случилось;  но,  хоть  убей, ничего вспомнить  не  мог.  Даль  какая-то,  серебряным светом подернутая, и больше ничего.  Только  смутное ощущение этой бесформенной серебряной дали осталось в нем, но никакого определенного очертания, ни одного живого образа...

     - Овца!  а  овца!  что я такое во сне видел? - спросил он лежащую рядом овцу, которая, яко воистину овца, отроду снов не видала.

     - Спи,  выдумщик!  -  сердито  отвечала  овца. - Не для того тебя из-за моря привезли, чтоб сны видеть да модника из себя представлять!

     Баран   был  породистый,  английский  меринос.  Помещик  Иван  Созонтыч Растаковский  шальные  деньги  за  него  заплатил  и великие на него надежды возлагал.  Но,  конечно,  не  для того он его из-за моря вывез, чтоб от него поколение  умных  баранов  пошло,  а  для  того,  чтоб  он создал для своего хозяина стадо тонкорунных овец.

     И   в  первое  время  по  приезде  его  на  место  баран  действительно зарекомендовал  себя с самой лучшей стороны. Ни о чем он не рассуждал, ничем не   интересовался,   даже   не  понимал,  куда  и  зачем  его  привезли,  а просто-напросто  жил да поживал. Что же касается до вопроса о том, что такое баран  и какие его права и обязанности, то баран не только никаких пропаганд по  этому  предмету  не  распространял,  но  едва  ли  даже  подозревал, что подобные  вопросы  могут  бараньи  головы  волновать.  Но  это-то  именно  и помогало  ему  выполнять баранье дело настолько пунктуально и добросовестно, что  Иван  Созонтыч  и  сам нарадоваться на него не мог и соседей любоваться водил: смотрите!

     И  вдруг  этот  сон...  Что  это  был  за  сон, баран решительно не мог сообразить.  Он  чувствовал  только, что в существование его вторглось нечто необычное,  какая-то  тревога,  тоска. И хлев у него, по-видимому, тот же, и корм   тот   же,   и   то   же   стадо   овец,   предоставленное   ему   для усовершенствования,  а  ему  ни до чего -как будто бы дела нет. Бродит он по хлеву, как потерянный, и только и дела блеет:

     - Что такое я во сне видел? растолкуйте мне, что такое я видел?

     Но  овцы  не  высказывали ни малейшего сочувствия к его тревогам и даже не  без  ядовитости  называли его умником и философом, что, как известно, на овечьем языке имеет значение худшее, нежели "моветон".

     С  тех  пор  как  он  начал  сны  видеть,  овцы  с горечью вспоминали о простом,  шлёнской  породы,  баране, который перед тем четыре года сряду ими помыкал,  но  под  конец,  за  выслугу лет, был определен на кухню и там без вести  пропал  (видели  только,  как  его  из  кухни  на  блюде с триумфом в господский  дом  пронесли).  То-то  был  настоящий  служилый  баран! Никогда никаких  снов  он  не  видел, никаких тревог не ощущал, а делал свое дело по точному  разуму бараньего устава - и больше ничего знать не хотел. И что же! Его,  старого  и  испытанного  слугу,  уволили,  а  на  его место определили какого-то  празднолюбца, мечтателя, который с утра до вечера неведомо о чем блеет, а они, овцы, между тем ходят яловы!

     - Совсем  нас  этот  аглецкой олух не совершенствует! - жаловались овцы овчару  Никите.  -  Как бы нам за него, за фофана, перед Иваном Созонтычем в ответе не быть?

     - Успокойтесь,   милые!   -  обнадежил  их  Никита.  -  Завтра  мы  его выстрижем, а потом крапивой высечем - шелковый будет!

     Однако  расчеты  Никиты не оправдались. Барана выстригли, высекли, а он в ту же ночь опять сон увидел.

     С  тех  пор  сны не покидали его. Не успеет он ноги под себя подогнуть, как дрема уже сторожит его, не разбирая, день или ночь на дворе.

     И  как  только  он закроет глаза, то весь словно преобразится, и лицо у него  словно  не  баранье  сделается,  а  серьезное, строгое, как у старого, благомысленного  мужичка из тех, что в старинные годы "министрами" называли. Так  что всякий, кто ни пройдет мимо, непременно скажет: не на скотном дворе этому барану место - ему бы бурмистром следовало быть!

     Тем  не  менее  сколько  он  ни  подстерегал себя, чтобы восстановить в памяти   только   что   виденный  сон,  усилия  его  по-прежнему  оставались напрасными.

     Он  помнил,  что  во  сне перед ним проходили живые образы и даже целые картины,  созерцание  которых приводило его в восторженное состояние; но как только  бодрственное  состояние  возвращалось,  и  образы и картины исчезали неведомо  куда,  и  он  опять  становился  заурядным  бараном.  Вся  разница заключалась  лишь  в том, что прежде он бодро шел навстречу своему бараньему делу,  а  теперь  ходил ошеломленный, чего-то, сдуру, искал, а чего именно - сам  себе  объяснить  не мог... Баран, да еще меланхолик, - что, кроме ножа, может ожидать его в будущем?

     Но,  кроме  перспективы  ножа,  положение  барана  и  само по себе было мучительно.   Нет   боли  горшей,  нежели  та,  которую  приносят  за  собой бессильные  порывания  от  тьмы  к  свету  встревоженной  бессознательности.  Пристигнутое  внезапной  жаждой  бесформенных  чаяний,  бедное,  подавленное существо  мечется и изнемогает, не умея определить ни характера этих чаяний, ни  источника их. Оно чувствует, что сердце его объято пламенем, и не знает, ради  чего  это  пламя  зажглось;  оно  смутно чует, что мир не оканчивается стенами   хлева,   что   за  этими  стенами  открываются  светлые,  радужные перспективы,  и  не  умеет  наметить  даже  признаки  этих  перспектив;  оно предчувствует  свет,  простор,  свободу  - и не может дать ответа на вопрос: что такое свет, простор, свобода...

     По  мере  учащения  снов  волнение  барана  все  больше и больше росло. Ниоткуда  не  видел он ни сочувствия, ни ответа. Овцы с испугу жались друг к другу  при его приближении; овчар Никита хотя, по-видимому, и знал нечто, но упорно  молчал. Это был умный мужик, который до тонкости проник баранье дело и признавал для баранов только одну обязательную аксиому.

     - Коли  ты  в бараньем сословии уродился, - говорил он солидно, - в ём, значит, и живи!

     Но  именно  этого-то баран и не мог выполнить. Именно "сословие"-то его и  мучило,  не  потому, что ему худо было жить, а потому, что с тех пор, как он   стал   сны   видеть,  ему  постоянно  чуялось  какое-то  совсем  другое "сословие".

     Он  не  был  в  состоянии воспроизвести свои сны, но инстинкты его были настолько   возбуждены,  что,  несмотря  на  неясность  внутренней  тревоги, поднявшейся в его существе, он уже не мог справиться с нею.

     Тем  не  менее  с течением времени тревоги его начали утихать, и он как будто  даже  остепенел.  Но  успокоение  это  не  было последствием трезвого решения   вступить   на   прежнюю   баранью   колею,   а,  напротив,  скорее свидетельствовало  об  общем  обессилении  бараньего  организма.  Поэтому  и пользы от него не вышло никакой.

     Баран  - очевидно, с предвзятым намерением - с утра до вечера спал, как будто  искал обрести во сне те сладостные ощущения, в восстановлении которых отказывала ему бодрственная действительность...

     В  то  же  время  он  с  каждым  днем все больше и больше чах и хирел и наконец  сделался  до  того  поразительно худ, что глупые овцы, завидев его, начинали  чихать  и  насмешливо  между собой перешептываться. И по мере того как  неразгаданный  недуг  овладевал  им, лицо его становилось осмысленнее и осмысленнее.  Овчары все до единого жалели об нем. Все знали, что он честный и  бодрый  баран и что ежели он не оправдал хозяйских надежд, то не по своей вине,  а  единственно  потому, что его постигло какое-то глубокое несчастие, вовсе  баранам  не свойственное, но в то же время, - как многие инстинктивно догадывались, - делающее ему лично великую честь.

     Сам  Иван  Созонтыч  сочувственно относился к страданиям барана. Не раз овчар  Никита  намекал,  что самая лучшая развязка в таком загадочном деле - нож, но Растаковский упорно отклонял это предложение.

     - Плакали  мои  денежки, - говорил он, - но не затем я их платил, чтобы шкурой его воспользоваться. Пускай своей смертью умрет!

     И  вот  вожделенный  момент  просияния  наступил.  Над  полями  мерцала теплая,   облитая   лунным   светом  июньская  ночь;  тишина  стояла  кругом непробудная;  не  только  люди притаились, но и вся природа как бы застыла в волшебном оцепенении.

     В  бараньем  загоне  все  спало.  Овцы,  понурив  головы, дремали около изгороди.  Баран  лежал одиноко посередке загона. Вдруг он быстро и тревожно вскочил.  Выпрямил  ноги,  вытянул  шею,  поднял  голову кверху и всем телом дрогнул.  В  этом выжидающем положении, как бы прислушиваясь и всматриваясь, простоял  он несколько минут, и затем сильное, потрясающее блеяние вырвалось из его груди...

     Заслышав   эти   торжественно-агонизирующие   звуки,   овцы   в  испуге повскакали с своих мест и шарахнулись в сторону.

     Сторожевой  пес  тоже  проснулся  и с лаем бросился приводить в порядок всполошившееся  стадо.  Но  баран  уже  не  обращал  внимания на происшедший переполох: он весь ушел в созерцание.

     Перед  тускнеющим  его  взором воочию развернулась сладостная тайна его снов...

     Еще  минута  -  и  он  дрогнул  в  последний раз. Засим ноги сами собой подогнулись под ним, и он мертвый рухнул на землю.

     Иван Созонтыч был очень смертью его огорчен.

     - И  что  за  причина  такая?  -  сетовал он вслух. - Все был баран как баран,  и  вдруг  словно  его  осенило... Никита! ты пятьдесят лет в овчарах состоишь,  стало  быть, должен дурью эту породу знать: скажи, отчего над ним такая беда стряслась?

     - Стало  быть,  "вольного  барана"  во  сне увидел, - ответил Никита. - Увидать-то  во  сне  увидал, а сообразить настоящим манером не мог... Вот он сначала  затосковал,  а  со  временем и издох. Все равно как из нашего брата бывает...

     Но Иван Созонтыч от дальнейшего объяснения уклонился.

     - Сие  да  послужит  нам уроком! - похвалил он Никиту. - В другом месте из  этого  барана,  может  быть,  козел  бы  вышел,  а по нашему месту такое правило:  ежели  ты  баран,  так  и  оставайся  бараном без дальних затей. И хозяину  будет  хорошо, и тебе хорошо, и государству приятно. И всего у тебя будет  довольно:  и травы, и сена, и месятки. И овцы к тебе будут ласковы...

Так ли, Никита?

     - Это так точно, Иван Созонтыч! - отозвался Никита.
 
 

Баран непомнящий
Поделиться
Поделиться
Поделиться
33 голоcа
5 056
13.03.2009
Комментарии

К публикации ещё никто не оставил комментариев.

Добавить комментарий