» » » «Дикий помещик» — Сказка М.Е.Салтыкова-Щедрина

«Дикий помещик» — Сказка М.Е.Салтыкова-Щедрина

В некотором царстве, в некотором государстве жил-был помещик, жил и  на свет глядючи радовался. Всего у него было довольно: и крестьян, и хлеба, и скота, и земли, и садов. И был тот помещик глупый,  читал  газету  «Весть» [политическая   и  литературная  газета  (1863-1870),  орган реакционно-дворянской оппозиции 60-х годов] и тело имел  мягкое,  белое  и рассыпчатое.

  Только и взмолился однажды богу этот помещик:

 — Господи! всем я от тебя доволен, всем награжден! Одно  только  сердцу моему непереносно: очень уж много развелось в нашем царстве мужика!

  Но бог знал, что помещик тот глупый, и прошению его не внял.

  Видит помещик, что мужика с каждым днем не убывает, а все прибывает, — видит и опасается: «А ну, как он у меня все добро приест?»

  Заглянет помещик в газету «Весть», как в сем случае поступать должно, и прочитает: «Старайся!»

 — Одно только слово написано, — молвит глупый помещик, — а золотое  это слово!

  И начал он стараться, и не то чтоб как-нибудь, а все по правилу. Курица ли крестьянская в господские овсы забредет — сейчас ее, по правилу, в суп; дровец ли крестьянин нарубить по секрету в  господском  лесу  соберется — сейчас эти самые дрова на господский двор, , а  с  порубщика,  по  правилу, штраф.

 — Больше я нынче этими штрафами на  них  действую! —  говорит  помещик соседям своим, — потому что для них это понятнее.

  Видят мужики: хоть и глупый у них помещик, а  разум  ему  дан  большой. Сократил он их так, что некуда носа высунуть: куда ни глянут — все нельзя, да не позволено, да не ваше! Скотинка на водопой выйдет — помещик  кричит: «Моя вода!», курица за околицу выбредет — помещик кричит: «Моя  земля!»  И земля, и вода, и воздух — все его стало! Лучины не стало мужику  в  светец зажечь, прута не стало, чем избу вымести. Вот и взмолились крестьяне  всем миром к господу богу:

 — Господи! легче нам пропасть и с детьми с малыми, нежели всю жизнь так маяться!

  Услышал милостивый бог слезную молитву сиротскую, и не стало мужика  на всем пространстве владений глупого помещика. Куда девался  мужик —  никто того не заметил, а только видели люди, как вдруг поднялся  мякинный  вихрь и, словно туча черная, пронеслись в  воздухе  посконные  мужицкие  портки. Вышел помещик на балкон, потянул носом и чует:  чистый-пречистый  во  всех его  владениях  воздух  сделался.  Натурально,  остался  доволен.  Думает: «Теперь-то я понежу свое тело белое, тело белое, рыхлое, рассыпчатое!»

  И начал он жить да поживать  и  стал  думать,  чем  бы  ему  свою  душу утешить.

  «Заведу, думает, театр у себя! напишу к  актеру  Садовскому:  приезжай, мол, любезный друг! и актерок с собой привози!»

  Послушался его актер Садовский: сам приехал и  актерок  привез.  Только видит, что в доме у помещика пусто и ставить  театр  и  занавес  поднимать некому.

 — Куда же ты крестьян своих девал? — спрашивает Садовский у помещика.

 — А вот бог, по молитве моей, все мои владения от мужика очистил!

 — Однако, брат, глупый ты помещик!  кто  же  тебе,  глупому,  умываться подает?

 — Да я уж и то сколько дней немытый хожу!

 — Стало быть, шампиньоны на лице ростить собрался? — сказал  Садовский, и с этим словом и сам уехал, и актерок увез.

  Вспомнил помещик, что есть у него поблизости четыре генерала  знакомых; думает: «Что это я все гранпасьянс да гранпасьянс раскладываю! Попробую-ко я с генералами впятером пульку-другую сыграть!»

  Сказано — сделано: написал приглашения, назначил день и отправил письма по адресу. Генералы были хоть и настоящие, но  голодные, , а  потому  очень скоро приехали. Приехали — и не могут надивиться, отчего такой у  помещика чистый воздух стал.

 — А оттого это, — хвастается помещик, — что бог, по молитве  моей,  все владения мои от мужика очистил!

 — Ах, как это хорошо! — хвалят помещика генералы, — стало быть,  теперь у вас этого холопьего запаху нисколько не будет?

 — Нисколько, — отвечает помещик.

  Сыграли пульку, сыграли другую; чувствуют генералы, что пришел  их  час водку пить, приходят в беспокойство, озираются.

 — Должно быть, вам, господа генералы, закусить захотелось? — спрашивает помещик.

 — Не худо бы, господин помещик!

  Встал он из-за стола, подошел к шкапу и вынимает оттуда по  леденцу  да по печатному прянику на каждого человека.

 — Что ж это такое? — спрашивают генералы, вытаращив на него глаза.

 — А вот, закусите, чем бог послал!

 — Да нам бы говядинки! говядинки бы нам!

 — Ну, говядинки у меня про вас нет, господа генералы, потому что с  тех пор, как меня бог от мужика избавил, и печка на кухне стоит нетоплена!

  Рассердились на него генералы, так что даже зубы у них застучали.

 — Да ведь жрешь же ты что-нибудь сам-то? — накинулись они на него.

 — Сырьем кой-каким питаюсь, да вот пряники еще покуда есть…

 — Однако, брат, глупый же ты помещик! — сказали генералы и, не докончив пульки, разбрелись по домам.

  Видит помещик, что его уж в другой раз дураком чествуют, и  хотел  было уж задуматься, но так как в это время на глаза попалась  колода  карт,  то махнул на все рукою и начал раскладывать гранпасьянс.

 — Посмотрим, — говорит, — господа либералы, кто кого одолеет! Докажу  я вам, что может сделать истинная твердость души!

  Раскладывает он «дамский  каприз»  и  думает:  «Ежели  сряду  три  раза выйдет, стало быть, надо не взирать». И как назло, сколько раз ни разложит — все у него выходит,  все  выходит!  Не  осталось  в  нем  даже  сомнения никакого.

 — Уж если, — говорит,  —  сама  фортуна  указывает,  стало  быть,  надо оставаться твердым  до  конца.  А  теперь,  покуда,  довольно  гранпасьянс раскладывать, пойду, позаймусь!

  И вот ходит он, ходит по комнатам, потом сядет и посидит. И все думает. Думает, какие он машины из Англии выпишет, чтоб  все  паром  да  паром, , а холопского духу чтоб нисколько не было.  Думает,  какой  он  плодовый  сад разведет: «Вот тут будут груши, сливы; вот тут — персики,  тут —  грецкий орех!» Посмотрит в окошко — ан там все, как он задумал, все точно так уж и есть! Ломятся, по щучьему велению, под  грузом  плодов  деревья  грушевые, персиковые, абрикосовые, а он только знай фрукты машинами  собирает  да  в рот кладет! Думает, каких он коров разведет, что ни кожи, ни мяса, , а  все одно молоко, все молоко! Думает, какой он клубники насадит, все двойной да тройной, по пяти ягод на  фунт,  и  сколько  он  этой  клубники  в  Москве продаст. Наконец устанет думать, пойдет к зеркалу посмотреться — ан там уж пыли на вершок насело…

 — Сенька! — крикнет он вдруг, забывшись, но потом спохватится и скажет, — ну, пускай себе до поры, до времени так постоит! а уж докажу же я  этим либералам, что может сделать твердость души!

  Промаячит таким манером, покуда стемнеет, — и спать!

  А во сне сны еще веселее, нежели наяву, снятся.  Снится  ему,  что  сам губернатор о такой его помещичьей  непреклонности  узнал  и  спрашивает  у исправника: «Какой такой твердый курицын сын у вас в уезде завелся?» Потом снится, что его за эту самую непреклонность министром сделали, и ходит  он в лентах, и пишет циркуляры: «Быть твердым и не  взирать!»  Потом  снится, что он ходит по берегам Евфрата и Тигра… [то есть,  согласно  библейским сказаниям, в раю]

 — Ева, мой друг! — говорит он.

  Но вот и сны все пересмотрел: надо вставать.

 — Сенька! — опять кричит он, забывшись, но вдруг вспомнит… и поникнет головою.

 — Чем бы, однако, заняться? — спрашивает он  себя, — хоть  бы  лешего какого-нибудь нелегкая принесла!

  И вот  по  этому  его  слову  вдруг  приезжает  сам  капитан-исправник. Обрадовался ему глупый помещик  несказанно;  побежал  в  шкап,  вынул  два печатных пряника и думает: «Ну, этот, кажется, останется доволен!»

 — Скажите, пожалуйста, господин  помещик,  каким  это  чудом  все  ваши временнообязанные  [согласно  Положениям  19  февраля,  освобожденные  от крепостной зависимости крестьяне были обязаны временно,  до  заключения  с помещиком соглашения о выкупе земли, работать на него]  вдруг  исчезли? — спрашивает исправник.

 — А вот так и так, бог, по молитве моей, все  владения  мои  от  мужика совершенно очистил!

 — Так-с; а не известно ли вам, господин  помещик,  кто  подати  за  них платить будет?

 — Подати?..  это  они!  это  они  сами!  это  их  священнейший  долг  и обязанность!

 — Так-с; а каким манером эту подать с них взыскать можно, коли они,  по вашей молитве, по лицу земли рассеяны?

 — Уж это… не знаю… я, с своей стороны, платить не согласен!

 — А известно ли вам, господин помещик, что казначейство без  податей  и повинностей, а тем паче без  винной  и  соляной  регалий  [государственная монополия  на  продажу,  королевское  право  на  получение  доходов], существовать не может?

 — Я что ж… я готов! рюмку водки… я заплачу!

 — Да вы знаете ли, что, по милости вашей, у  нас  на  базаре  ни  куска мяса, ни фунта хлеба купить нельзя? знаете ли вы, чем это пахнет?

 — Помилуйте! я, с своей стороны,  готов  пожертвовать!  вот  целых  два пряника!

 — Глупый же вы, господин помещик! —  молвил  исправник,  повернулся  и уехал, не взглянув даже на печатные пряники.

  Задумался на этот раз помещик не на шутку. Вот уж  третий  человек  его дураком чествует, третий человек посмотрит-посмотрит  на  него,  плюнет  и отойдет. Неужто он в самом деле дурак? неужто та  непреклонность,  которую он так лелеял в душе своей,  в  переводе  на  обыкновенный  язык  означает только глупость и безумие? и неужто, вследствие одной его  непреклонности, остановились и подати, и регалии, и не стало возможности достать на базаре ни фунта муки, ни куска мяса?

  И как был он помещик глупый, то сначала даже  фыркнул  от  удовольствия при мысли, какую он штуку сыграл, но потом вспомнил слова  исправника:  «А знаете ли, чем это пахнет?» — и струсил не на шутку.

  Стал он, по обыкновению, ходить  взад  да  вперед  по  комнатам  и  все думает: «Чем же это пахнет? уж не пахнет ли водворением  каким?  например, Чебоксарами? или, быть может, Варнавиным?»

 — Хоть бы в Чебоксары, что ли! по крайней мере, убедился  бы  мир,  что значит твердость души! — говорит помещик, а сам  по  секрету  от  себя  уж думает: «В Чебоксарах-то, я, может быть, мужика бы моего милого увидал!»

  Походит помещик, и посидит, и опять походит. К чему ни  подойдет,  все, кажется, так и говорит: «А глупый ты, господин помещик!» Видит  он,  бежит чрез комнату мышонок и крадется к картам, которыми он гранпасьянс делал  и достаточно уже замаслил, чтоб возбудить ими мышиный аппетит.

 — Кшш… — бросился он на мышонка.

  Но мышонок был умный и понимал, что помещик без Сеньки  никакого  вреда ему сделать не может.  Он  только  хвостом  вильнул  в  ответ  на  грозное восклицание помещика и  чрез  мгновение  уже  выглядывал  на  него  из-под дивана, как будто говоря: «Погоди, глупый помещик! то ли еще будет!  я  не только карты, а и халат твой съем, как ты его позамаслишь как следует!»

  Много ли, мало ли времени прошло, только видит помещик, что  в  саду  у него дорожки репейником поросли, в кустах змеи да гады всякие кишмя кишат, а в парке звери дикие воют. Однажды к самой усадьбе подошел  медведь,  сел на корточках, поглядывает в окошки на помещика и облизывается.

 — Сенька! — вскрикнул помещик, но вдруг спохватился… и заплакал.

  Однако твердость души  все  еще  не  покидала  его.  Несколько  раз  он ослабевал, , но  как  только  почувствует,  что  сердце  у  него  начнет растворяться, сейчас бросится к газете «Весть» и в одну минуту ожесточится опять.

 — Нет, лучше совсем одичаю, лучше пусть буду с дикими зверьми по  лесам скитаться, , но  да  не  скажет  никто,  что  российский  дворянин,  князь Урус-Кучум-Кильдибаев, от принципов отступил!

  И вот он одичал. Хоть в это время наступила уже осень и морозцы  стояли порядочные, но он не чувствовал даже холода. Весь он,  с  головы  до  ног, оброс волосами, словно  древний  Исав, , а  ногти  у  него  сделались,  как железные. Сморкаться  уж  он  давно  перестал,  ходил  же  все  больше  на четвереньках и даже удивлялся, как он прежде не замечал, что такой  способ прогулки есть самый приличный и самый удобный.  Утратил  даже  способность произносить  членораздельные  звуки  и  усвоил  себе  какой-то  особенный победный клик, среднее между свистом, шипеньем и рявканьем. Но хвоста  еще не приобрел.

  Выйдет он в свой парк, в котором он когда-то нежил  свое  тело  рыхлое, белое, рассыпчатое, как кошка, в один миг, взлезет на самую вершину дерева и стережет  оттуда.  Прибежит,  это,  заяц,  встанет  на  задние  лапки  и прислушивается, нет ли откуда опасности, — а он уж  тут  как  тут.  Словно стрела соскочит с дерева, вцепится в свою добычу, разорвет ее ногтями,  да так со всеми внутренностями, даже со шкурой, и съест.

  И сделался он силен ужасно, до того силен, что даже  счел  себя  вправе войти  в  дружеские  сношения  с  тем  самым  медведем,  который  некогда посматривал на него в окошко.

 — Хочешь, Михаиле Иваныч, походы  вместе  на  зайцев  будем  делать? — сказал он медведю.

 — Хотеть — отчего не хотеть! — отвечал  медведь, — только,  брат,  ты напрасно мужика этого уничтожил!

 — А почему так?

 — А потому, что мужика этого есть не в пример  способнее  было,  нежели вашего брата дворянина. И потому скажу тебе прямо: глупый ты помещик, хоть мне и друг!

  Между тем капитан-исправник хоть и покровительствовал помещикам, , но  в виду такого факта, как исчезновение  с  лица  земли  мужика,  смолчать  не посмел. Встревожилось его донесением  и  губернское  начальство,  пишет  к нему: «А как вы думаете, кто теперь подати будет вносить? кто  будет  вино по кабакам пить?  кто  будет  невинными  занятиями  заниматься?»  Отвечает капитан-исправник:  казначейство-де  теперь  упразднить  следует, , а невинные-де  занятия  и  сами  собой  упразднились,  вместо  же  них распространились в уезде грабежи, разбой и убийства.  На  днях-де  и  его, исправника, какой-то медведь  не  медведь,  человек  не  человек  едва  не задрал, в каковом человеко-медведе и подозревает он  того  самого  глупого помещика, который всей смуте зачинщик.

  Обеспокоились начальники и собрали совет.  Решили:  мужика  изловить  и водворить, , а  глупому  помещику,  который  всей  смуте  зачинщик, наиделикатнейше внушить, дабы он фанфаронства свои прекратил и поступлению в казначейство податей препятствия не чинил.

  Как нарочно, в это время чрез губернский город  летел  отроившийся  рой мужиков и осыпал  всю  базарную  площадь.  Сейчас  эту  благодать  обрали, посадили в плетушку и послали в уезд.

  И вдруг опять запахло в том уезде мякиной и овчинами; но в то же время на базаре появились и мука, и мясо, и живность всякая, а  податей  в  один день поступило столько, что казначей, увидав  такую  груду  денег,  только всплеснул руками от удивления и вскрикнул:

 — И откуда вы, шельмы, берете!

  «Что же сделалось, однако, с помещиком?» — спросят  меня  читатели.  На это я могу сказать, что хотя и  с  большим  трудом, , но  и  его  изловили. Изловивши,  сейчас  же  высморкали,  вымыли  и  обстригли  ногти.  Затем капитан-исправник сделал ему надлежащее внушение, отобрал  газету  «Весть» и, поручив его надзору Сеньки, уехал.

  Он жив и доныне. Раскладывает гранпасьянс,  тоскует  по  прежней  своей жизни в лесах, умывается лишь по принуждению и по временам мычит.

«Дикий помещик» — Сказка М.Е.Салтыкова-Щедрина
440 голоcов
6 462
26.01.2018
Комментарии

К публикации ещё никто не оставил комментариев.

Добавить комментарий